Господство аристократии на Юге определило специфику южной ветви буддизма, которая может быть названа буддизмом аристократическим. Успех буддийской проповеди в данном случае объяснялся разрывом между культурными ценностями аристократии и императорским государством. Не очень греша против духа новой религии и ничуть не поступаясь собственными принципами,  аристократы увидели в буддизме воплощение их излюбленной идеи «странствия за пределами пошлого мира». Соответственно южный буддизм отразил характерные черты умонастроения цзяньканского высшего света: пафос отрешенности от мирской суеты, дух эстетизма, склонность к рафинированной философии, но также и предрассудки знати. Даже такой апологет исключительности ценностей буддизма, как Хуэй-юань (334—417), считал гарантией процветания дхармы приход в сангху «юношей из хороших семей, а не выходцев из простонародья» [Ши Сэн-ю, 6. г., с. 42]. Буддийских монахов охотно принимали в аристократических домах, но сами аристократы в монахи не рвались, предпочитая искать в новом учении только пищу для ума. Их идеалом стал Вималакирти, святой-мирянин в традиции махаяны.

Конкретно слияние буддизма и китайской учености произошло на основе переведенных в конце III в. махаянистских сочинений, в которых излагалась доктрина праджни-парамиты. Эта философская система, разработанная в I в. н. э. выдающимся индийским буддистом Нагарджуной, отрицала дуализм абсолюта — нирваны и мира причинности — сансары и полагала смысл спасения во внутреннем самообнаружении своей истинной природы, достигаемом в полной отрешенности от внешнего мира. Своеобразный «универсализм» учения о праджне сближал ее с некоторыми фундаментальными положениями китайской мысли, а присущий ей мистицизм как нельзя лучше соответствовал господству «метафизического» сознания среди аристократов той эпохи. На протяжении IV в. доктрина праджни оставалась главенствующим направлением буддийской и всей философской мысли Китая.