Стремление буддистов «китайскими» средствами оправдать то, что не совпадало, зачастую открыто противоречило традициям древнекитайской мысли и морали, неизбежно приводило к радикальной переоценке самого понятия «китайское». Обратимся, например, к спорам, разгоревшимся вокруг фундаментальнейшего пункта буддийской доктрины — института монашества. В самоуправлении сангхи конфуцианские противники буддизма усматривали наглый вызов державной власти императора, а уход от семьи, приводивший к тому, что монах «относился к своим родственникам точно к незнакомым прохожим», казался им немыслимым кощунством. Контраргументы были найдены буддистами среди оригинальных китайских идей — в традиции «возвышенных отшельников», которые, пребывая вдали от мира, были способны образцами высокой нравственности наставлять общество на путь истинный и в этом отношении не уступали самому правителю. Как писал Хуэй-юань, монахи «в распространении добродетели и всеобъемлющем постижении вещей имеют заслуги, равные императорам и правителям, а их благотворное воздействие на нравы не отличается от того, что достигается принципами благого правления» [Ши Сэн-ю, 6. г., с. 41]. Соответственно уход в монахи буддисты выдавали за высшее проявление сыновней почтительности, к которой неприменимы мелочные мирские мерки.

Так буддизм получил возможность не только не тяготиться своими «варварскими» аксессуарами, но и выдавать их за высшее достижение именно «китайского духа». Теперь факт сравнительно безболезненного приятия чужеземного буддизма надменной переселенческой знатью уже не покажется столь странным, если принять во внимание свойственные аристократам протест против конфуцианской рутины и подлинный культ всего удивительного, необычного, эксцентрического. Характерный пример — карьера монаха Шримитры, извлеченного из безвестности самим Ван Дао и введенного им в аристократические салоны Цзянькана. Там этот монах, якобы не понимавший по-китайски, блистал в ученых дискуссиях, поражая слушателей способностью без перевода понимать слова собеседников — разновидностью «безмолвного постижения», превыше всего ценившегося участниками бесед. Шримитра прославился именно как «необычный человек» среди «необычных людей», каковыми выставляли себя аристократы. «Ты единственный среди чужеземцев!»— бросил ему однажды Ван Дао, на что Шримитра с улыбкой заметил: «Да если бы я был такой, как вы, разве я был бы здесь?» [Houei-kiao, 1968, с. 44].

В общей волне критики буддизма особое место занимали обвинения, продиктованные чувством культурного превосходства китайцев над «варварами». Опровержения буддизма в данном пункте продолжали давнюю традицию противопоставления китайцев и «варваров», согласно которой китайцы по натуре своей добры, гуманны, рассудительны, а «варвары» — жестоки, упрямы, суеверны. Даосы создали по этому поводу целую «натурфилософскую» теорию, где даосизму отводилась роль мужского начала ян, стихии дерева и жизни, а буддизму — женского начала инь, стихии металла, смерти; отсюда даосы выводили все непривычные для китайцев положения буддийской доктрины [Zurcher, 1959, с. 305—306]. Для конфуцианцев очевидным признаком неполноценности буддизма служило обилие в буддийской литературе упоминаний о чудесах, которое проистекало, по их мнению, из того, что «варваров» невозможно вразумить добродетельным примером, а потому их приходится запугивать сверхъестественными явлениями и устанавливать моральные заповеди. Как писал сановник Хэ Чэн-тянь (370—447), «варвары от природы безжалостны и упрямы, наделены дурными наклонностями. Вот почему Шакьямуни сурово обуздал их пятью запрещениями» [Ши Сэн-ю, б. г., с. 27].

Буддисты, в свою очередь, не преминули заметить, что китайцы и прежде многое заимствовали у «варваров» и что некоторые прославленные герои китайской истории, включая Юя, выросли среди «варваров». Более того, знакомство с окраинными народами может многому научить китайцев. «То, чего нет в Китае,— утверждал Хуэй-юань,— можно иногда встретить среди варварских обычаев, где люди не изменились с древности и Путь не был утерян» [Ши Сэн-ю, б. г., с. 44]. Еще один аргумент в пользу буддизма выдвинул сановник Хэ Шан-чжи, подавший в 435 г. доклад о достоинствах новой религии. Он отметил, что множество буддийских государств Западного края дружно сосуществовали и не поглощали друг друга. После завоевания этих царств Китаем нравы там упали, но все же их жители и поныне известны своим миролюбием, несомненно благодаря влиянию буддизма [Ши Сэн-ю, б. г., с. 9].