Философская мысль средневекового Китая многим обязана «чистым беседам» с их отвлеченными спорами об именах и сущности вещей, о природе «первоосновы» мира и т. д. Однако «чистые беседы» несводимы только к философии. Они были значительно более широким явлением культуры — определенным литературным стилем, складом мышления, манерой выражения, где отточенность формы определялась не столько требованием концептуальной ясности, сколько заботой о художественных достоинствах речи, изысканности и экспрессивности слога. От «чистых бесед» ждали прежде всего эстетического наслаждения, и они нередко принимали вид своеобразных театрализованных зрелищ. Риторика «чистых бесед» имела своим естественным продолжением акцент на неязыковых средствах коммуникации (жесте, интуиции), запечатленный в идеале «безмолвного постижения». Эта особенность «чистых бесед», которую в полной мере эксплуатировали буддисты с их проповедью «благородного молчания» Будды, легла в основу характерных для китайской мысли традиций свободного диалога и идеи непосредственной, интуитивной передачи истины.
Стремление аристократов «пребывать вне вещей» не ограничивалось их духовным миром, оно имело и вполне зримые черты. Демонстративное пренебрежение повседневными делами и обязанностями, отрешенность от житейской суеты считались обязательным атрибутом «славного мужа». В кругах знати было принято шокировать общество распущенными волосами, неприличным платьем (практиковался и нудизм), чрезмерным пристрастием к вину и т. п. Многие аристократы употребляли минеральные порошки, нередко оказывавшие наркотическое действие. Скандальные выходки «славных мужей» против конфуцианской морали и религии создали той эпохе в традиционной историографии репутацию своеобразного китайского Вавилона.
В ряду признаков необычайности далеко не последнее место отводилось внешности человека. Красивая, импозантная наружность, самоуверенные манеры считались едва ли не обязательным атрибутом «славного мужа» и нередко обеспечивали быструю карьеру. В тепличной атмосфере аристократизма идеал красоты не мог не быть в высшей степени искусственным. Если во и в. сановник Ли Гу едва не лишился поста из-за того, что он пользовался «варварской пудрой», то вэйскому аристократу Хэ Яню, у которого от употребления особой пудры лицо стало «совсем белым», завидовал сам император [Лю И-цин, б. г., с. 85]. В VI в. Янь Чжи-туй изображал аристократов как людей, которые целыми днями прихорашиваются перед зеркалом, пудрясь и выщипывая волоски, и которые, «входя и выходя с отрешенным видом, стараются казаться бессмертными небожителями» [Янь Чжи-туй, б. г., с. 25].
Традиция «Нового изложения рассказов, в свете ходящих» была достоянием социально малочисленного слоя знати, притом только знати Юга. Однако она не только определила в силу исторических условий неповторимый облик той эпохи. «Необычайность» аристократов, коренившаяся в разрыве между ценностями знати и традиционной концепцией императорской власти, разрушила конфуцианский догматизм Ханьской империи и открыла совершенно новые перспективы развития китайской культуры. Помимо прочего аристократический дух «изящества и свободы» и вкус к экстравагантному сыграли далеко не последнюю роль в усвоении Китаем различных иностранных веяний.
