Октябрь подходил к концу, и дул резкий, порывистый северо-западный ветер «шамал» — верный предвестник бахрейнской зимы. Днем розовый столбик термометра поднимался не выше 30-градусной отметки.
По вечерам молодежь заполняла расцвеченный разноцветными огнями городской парк. Электрические лампочки веселыми гирляндами свисали с финиковых пальм, просвечивали сквозь нежную зелень листьев стройных папай. Возле несущих прохладу фонтанов, у входа в кинотеатр «Жемчужина» и у открытых кафе было особенно много народа. Толпы гуляющих наводняли набережную Персидского залива, в водах которого плавала круглолицая луна.
Столица Бахрейна — Манама отдыхала после знойного изнурительного лета. В тот памятный вечер молодой рабочий Зайян миновал причалы двухмачтовых рыбачьих самбуков с квадратной широкой кормой и высоко задранным носом, юрких джалибутов и хавайрай, прошел мимо остро пахнущих вяленой рыбой и водорослями складов. На ярко освещенной Таможенной площади с зеленой куртипкой в центре он свернул под широкую белокаменную арку знаменитых «ворот Бахрейна» и углубился в давно знакомый лабиринт узких улочек торговой части города.
Здесь, в одной из лавчонок, принадлежащей его приятелю Ахмаду, он обычно оставлял свой велосипед, когда приезжал с побережья в город за нехитрыми покупками или собирался провести время с друзьями за чашкой крепкого арабского кофе с корицей. С Ахмадом Зайян был близок много лет: с тех самых пор, когда еще их отцы занимались ловлей жемчуга на богатых раковинами банках Персидского залива.
Ахмад унаследовал от дяди пристрастие к торговле и сноровку в этих делах. В конце концов он занял его место за прилавком. Торговал всякой всячиной, начиная от иголок, мыла, зубной пасты и кончая готовой одеждой европейского покроя. Но сам национальной одежде не изменил. Он носил длиннополую рубаху «дншдаш», всегда отличающуюся снежной белизной, покрывал голову платком «гутрой», стягивал его «агалом» — черным сдвоенным обручем. И гутра и агал пришли в мир оседлых арабов от бедуинов, которые, кочуя на верблюдах по бескрайней пустыне, оберегали голову от жалящих лучей солнца.
Зайян, наоборот, одевался в европейское платье. Худой, подтянутый, с орлиным носом, он носил хлопчатобумажные дешевенькие брюки, резиновые шлепанцы на босу ногу и цветную рубаху с открытым воротом. Зайян работал на алюминиевоплавильном заводе АЛБА подсобным рабочим на разливке металла и наряжался в «дишдаш» только по праздникам.
Подойдя к лавке приятеля, Зайян негромко окликнул его. Но Ахмада дома не оказалось. За прилавком сидел его десятилетний сынишка.
— Ушел за товаром, — сказал мальчик. После этого Зайян вскочил на велосипед и поехал на юг по Шейх Иса-роуд за город по шоссе, ведущему на завод. Зайян заступал в ночную смену.
Встречный ветерок забирался под рубашку, приятно холодил тело. Зайян легко крутил педали. Городские постройки сменились рощами финиковых пальм, позади остались минареты последней мечети, и дорога узкой лентой побежала по выжженной солнцем пустыне. Такой унылый пейзаж тянулся до самого южного берега острова: песок, один песок. Но вот справа на горизонте показались небольшие лысые холмы. Там черными силуэтами на звездном небосводе прорисовывались «качели», день и ночь поднимающие на поверхность из глубоких колодцев пресную воду. Сколько же надо се, чтобы утолить жажду людей, животных, растений и превратить безжизненную бахрейнскую пустыню в цветущий оазис…