Население деревни Апиа (тогда она была действительно деревней) с риском для жизни спасало тонущих, проявив великодушие к попавшим в беду матросам, тем самым матросам, которые час назад были готовы по первому приказу смести с лица земли жалкие лачуги островитян. До сего дня внук верховного вождя Апиа тех лет хранит золотые карманные часы, присланные его деду из Вашингтона в знак благодарности и как награду за участие в спасении американских моряков.

— Трогательный дар! — усмехнулся Волак и продолжал: — «Адлер» был выброшен на рифы в бухте Апиа. Его останки до самых последних дней торчали из воды. Когда стали намывать новую территорию, я предложил засыпать его землей. Так сказать, похоронить навсегда. Так и порешили. Сказать по правде, — добавил архитектор, — кое-кто хотел воздвигнуть памятник в честь тех событий!

-Кто же это?

- Нашлись такие матаи… — уклончиво ответил он.

…Жизнь в западносамоанской столице затихает часам к семи. Маломощные движки, дающие свет правительственным помещениям, двум гостиницам, единственному кинотеатру и некоторым домам матаи, не в силах разогнать вечернюю мглу в переулках. Кое-где, как светлячки, мерцают в жилищах горожан керосиновые лампы. Дольше всего они горят в клубе.

Как-то поздно вечером редактор «Самоаны» пригласил меня в этот клуб — нескладное одноэтажное строение из пальмовых циновок, бамбуковых стропил и оконглазниц, никогда не знавших стекол. Все выдержано в национальном стиле. Даже пол устлан тяжелыми плетеными матами, брошенными на площадку из морской гальки. Полумрак. За подсвеченной разноцветными тусклыми лампочками стойкой бара — несколько матросов с японского судна. Они тянут виски в ожидании выступления звезд местного шоу. О звездах вещает со стены реклама. Садимся в дальний угол, заказываем пиво. Холодное пиво со льдом — высшее наслаждение, когда вокруг духота, теснящая дыхание, и влажность, склеивающая рубашку с телом. Где-то за полупрозрачной бамбуковой перегородкой чуть слышно забренчала гитара, другая. Играют мастерски. Присоединяется саксофон, еще гитара. Под прокопченный табачным дымом соломенный потолок плывет песня, немного грустная, интимная. Мелодичный полушепот мужского голоса, и невесомое бряцание гитар…

Дико взвыл саксофон, медь трубы разрезала душный настой ночи, загудел барабан. Началось выступление «звезд». И хотя на пятачке-сцене все шло вполне благопристойно— девушки блистали изяществом и грацией, а их национальные костюмы были очаровательны в своей простоте, — я остолбенел. Среди танцовщиц я приметил молоденькую стюардессу из «Дакоты». Помню, когда мы летели над просторами Тихого океана курсом на столицу Западного Самоа, я спросил стюардессу: «Вы еще учитесь?» — «Нет, что вы! Я ненавижу школу». И упрямо, по-детски повторила: «Ненавижу! Лучше уж здесь». А затем последовало откровенное признание: «Они превратили наши школы в монастырские кельи. Там нельзя даже вздохнуть лишний раз…»

Они — это лондонское общество миссионеров-евангелистов, служители римско-католической и методистской церкви, адвентисты, мормоны, словом, все те, кто держит в своих руках многие школы на Западном Самоа. И если бы только школы!..

Мы вышли из клуба в душную тропическую ночь. Где-то, усаживаясь на нашест, возились куры. Прокричал петух. Заржала лошадь. Снова тишина. Город спал. И только океан дышал у его ног могуче и неукротимо.