Нарисованная Л. Н. Гумилевым исключительно мрачная и безотрадная картина того состояния, в котором древнекитайский этнос оказался в III—VI вв., объясняется помимо прочего органическими дефектами источниковедческой базы его исследования: основными использованными источниками были в данном случае хроника «Тунцзянь ганму» (XII в.) в переводе Ж. Майя [Mailla, 1777—1785], а также компиляция лапидарных исторических текстов Л. Вигера [Wieger, 1929]; были привлечены также отрывки из китайских династийных историй, переведенные И. Бичуриным [Бичурин, 1950]. Но все эти работы представляются второстепенными в общей совокупности источников, имеющихся сегодня в распоряжении исследователя. Как и в предшествующие эпохи, древнекитайские источники III—VI вв. могут быть подразделены на археологические, эпиграфические и собственно письменные; только максимальное использование источников всех этих трех категорий позволяет нам приблизиться к пониманию объективной ситуации, сложившейся в III—VI вв.
Заметный качественный сдвиг в изучении археологических памятников интересующего нас периода был сделан лишь в 50-х годах, когда начались систематические раскопки погребений. В частности, были обнаружены и исследованы кладбища, принадлежавшие крупным аристократическим кланам IV—Vbb., в том числе переселившимся на юг в начале IV в. Таковы раскопанные близ Нанкина погребения родственников крупных государственных деятелей того времени— Ван Дао, Янь Ханя и др. [Наньцзин лаохушань, 1959; Наньцзин сяншань, 1972]. Кладбища, датируемые V—VI вв., были обнаружены и на севере [Синь чжунго, 1961, с. 92—93]. Особенно важно то, что за последние пятнадцать-двадцать лет изучены не только собственно древнекитайские погребения этого времени, но и аналогичные памятники, принадлежавшие «варварским» народам (сяньби, когурё и т. д.) на разных этапах их контактов с населением Среднекитайской равнины [Синь чжунго, 1961, с. 95].
Характеризуя погребальный ритуал и некоторые другие стороны духовной культуры древних китайцев и их соседей, погребения III—VI вв. дают исследователю обильный материал для изучения материальной культуры, прежде всего утвари. Существовавший тогда обычай класть в погребения аристократов многочисленные статуэтки, изображавшие домашнюю челядь умершего, позволяет археологу составить вполне конкретное представление об особенностях одежды, средств передвижения, оружии.
Большую ценность имеют находки в погребениях произведений изобразительного искусства. К их числу относится обнаруженное в захоронении конца IV — начала V в. панно с изображением знаменитых «Мудрецов из бамбуковой рощи». Тогда это был весьма популярный сюжет, к нему обращались и Гу Кай-чжи, и многие из его современников. Не случайно в мавзолее датируемом концом V в., было открыто еще одно панно, по композиции и манере письма почти полностью аналогичное первому. Специальное исследование позволило высказать предположение, что эти находки представляют собой копии с оригинала, принадлежащего кисти либо Гу Кай-чжи, либо известного художника-портретиста Лу Тань-вэя (умер около 485 г.), ни одно из произведений которого не дошло до нашего времени [Линь Шу-чжун, 1977, с. 68—73].
По своему значению исторического источника к этим памятникам непосредственно примыкают фрески, украшавшие стены пещерных буддийских храмов V—VI вв. Росписи из Дуньхуана создавались в основном на сюжеты сутр, но их авторы воспроизводили реальные предметы окружавшей действительности, и поэтому их рисунки позволяют судить об особеностях материальной культуры древних китайцев той эпохи.
Наконец, среди археологических памятников III—VI вв. отнюдь не последнее место занимают остатки городов, в разное время бывших столицами различных государств как на юге, так и на севере Китая, и среди них прежде всего Лояна [Янь Вэнь-жу, 1955; Хань вэй лоянчэн, 1973].
