Самым торжественным праздником в году было празднование Нового Года. В сущности, то был целый комплекс празднеств, растягивавшихся, считая проводы старого года, почти на два месяца. Правда, некоторые даты в этом комплексе потеряли свое значение. В 420 г. сунский император Лю Юй отменил все официальные церемонии, связанные с днем зимнего солнцестояния, занимавшим видное место в официальном календаре Хань [Эршиу ши, т. 2, с. 1425]. Фискальный новый год, начинавшийся при Хань в 10-й луне, также не пережил падения династии [Bodde, 1975, с. 215]. Однако установленный при династии Цинь обычай оглашать в это время календарь на следующий год сохранился, ив 15-й день 10-й луны готовили просяную кашу с мясом в ознаменование начала года Цинь [Цзун Линь, б. г., с. 106]. Соответственно возросла роль лунного Нового года, затмившего прежний народный Новый год — праздник «ла». Последний уже с конца Хань именовали «малым годом». В 491 г. правитель Северного Вэй Тоба Хун отменил его празднование [Эршиу ши, т. 3, с. 1919]. В постепенном исчезновении «ла», возможно, сыграла роль его хронологическая близость к дате лунного Нового года: он отмечался на третий день «сюй» после зимнего солнцестояния, что соответствовало приблизительно последней декаде 12-й луны.
В III в. «ла», по-видимому, сохранял свое значение. Однако уже в «Цзинчу суйши цзи» дается строгая датировка «ла» — 8-й день последнего месяца, иначе говоря, он принял вид известных позднее домашнего праздника духа семейного очага и буддийского праздника «ба-ла» (восьмерка месяца ла). Впрочем, и в VI в. «ла» не утратил черт древнего карнавального празднества, хотя сильно переменившегося со времен Хань. Цзун Линь, приводя поговорку: «Гремят барабаны ла, растет весенняя трава», сообщает, что в этот день по улицам деревень шествовали мужчины, наряженные «северными варварами» и Ваджра-богатырями — духами — хранителями закона Будды в буддийской мифологии. Смысл процессии заключался в «изгнании нечисти». Тогда же совершали жертвоприношения духу домашнего очага [Цзун Линь, б. г., с. 106].
И все же «изгнание нечисти» было теперь лишь праздничным кануном «Большого Нового года», наступавшего в 1-й день 1-й луны. Начиналось время игр и развлечений. На специальном столике раскладывали изысканные овощи. Все домашние собирались к праздничному столу [Цзун Линь, б. г., с. 116]. Жители Шу имели обыкновение дарить друг другу провизию [Фэн Чан-фэн, 1970, с. 117]. По традиции к воротам прикрепляли дощечки-талисманы из персикового дерева, а на дверях вывешивали изображения охранявших дом от злых духов братьев Шэнь Ту и Ю Лэя, грозных стражей ворот царства духов [Цзун Линь, б. г., с. 16]. Появился новый обычай: привязанную к палке связку монет бросали на веник из уборной и кричали: «Жу-юань!» О происхождении этого обычая рассказывает народная легенда. Жу-юань (букв. «Как пожелаешь») была служанкой подводного царя, доставшейся в жены некоему торговцу Оу-мину. С тех пор, чего бы ни захотел Оу-мин, все у него было в достатке. Но, став богатым купцом, он охладел к жене, и однажды под Новый год Жу-юань бесследно исчезла в венике из уборной. Сколько ни колотил его Оу-мин палкой в надежде вернуть свое счастье, все было тщетно [Цзун Линь, 6. г., с. 26].
В новогоднюю ночь, как только пропоют петухи, во дворе зажигали костры из бамбуковых стволов — предков бумажных хлопушек, так полюбившихся китайцам. Брошенный в огонь бамбук шипит и с треском лопается, тем самым отгоняя злых духов, которые, по старинному поверью, не выносят громкого звука. Южане таким образом старались отпугнуть прежде всего неких «горных чудищ» — отвратительных карликов на одной ноге, встреча с которыми сулила человеку лихорадку [Цзун Линь, б. г., с. 1а]. Бамбуковая канонада была новшеством, вошедшим в быт древних китайцев, по-видимому, не ранее III в.
Однако в Новый год важно было не только оградить себя от скверны, но и позаботиться о своем здоровье и долголетии. Поэтому за новогодним столом полагалось вкушать особые яства. После официальной церемонии встречи Нового года, когда «стар и млад, надев парадные одежды, по порядку свидетельствуют друг другу свое почтение, приносят поздравления», все пили вино, настоенное на перце и кипарисе,—эти деревья издавна связывались в Китае с идеей бессмертия (при Хань такое вино пили в праздник «ла»). Подавали и другие кушанья, символизировавшие душевную бодрость и долгую жизнь [Цзун Линь, б. г., с. 2а].
