Весь пафос аристократической культуры заключался в преодолении вульгарной действительности «мира пыли и грязи», как называли аристократы мир общепринятых правил и норм, ради вершин чистого творчества. «Новое изложение рассказов, в свете ходящих» с его безукоризненной пластикой словесных форм отображает этот порыв к творческой свободе: в нем тон задают непринужденная шутка, острое слово, красивый афоризм, чуждые резонерства и нравоучительности, но совершенные сами по себе. Гениальная неповторимость, противопоставленная «пошлому миру» толпы, составляет главную черту его героев. Она выступала в самых разных видах, но важнейшим ее свидетельством являлась практика личных оценок — стержень идейной традиции «славных мужей».
Со временем оценки становились все более вычурными, условными, даже гротескными. Но идея индивидуальной самобытности, покуда жива была аристократия, оставалась их незыблемой основой. Ярко воплотилась она в широко распространенной практике сопоставления «славных мужей» между собой, где общая идея «незаурядности» развертывается именно на фоне многообразия индивидуальных достоинств. В качестве примера этой характерной для аристократии темы «различия в единстве», основанном в данном случае на различии ученых интересов и манеры выражения, воспользуемся следующим сюжетом из жизни лоянских «славных мужей» конца III в. «Все знаменитые мужи,— говорится здесь,— отправились на прогулку к реке Ло. По возвращении Юэ Гуан спросил Ван Яня: „Как вам понравилась сегодняшняя прогулка?» Ван Янь ответил: „Пэй Вэй искусен в беседах об именах и сущности вещей; его слова вырывались подобно бурному потоку, но отличались необыкновенной утонченностью. Чжан Хуа рассуждал об „Исторических записках» и „Истории династии Хань». Его речь была медленна, но стройна, достойна всяческого внимания. Я и Ван Жун беседовали о Янь-лине и Цзы-фане. Наши слова тоже были великолепны и превосходны, премудры, но ясны»» [Лю И-цин, б. г., с. 15]. Приведенный отрывок интересен также тем, что он воссоздает атмосферу вольных содружеств, своеобразных китайских вариантов платоновского Пира, являющихся органической частью традиции «славных мужей». Особенно громкую славу снискал кружок «мудрецов из бамбуковой рощи» (конец 50-х годов III в.). Образы «ничем не стеснявших себя, веселившихся от души» мудрецов стали живым воплощением новых идеалов аристократии.
Этот же сюжет дает представление о так называемых цин-тань (103)—«чистых беседах», ставших излюбленным занятием аристократии. Чаще всего они представляли собой свободные ученые дискуссии, в которых утонченные метафизические построения сочетались с ораторским красноречием. Из «Нового изложения рассказов, в свете ходящих», единственного, к сожалению, немногословного документа, раскрывающего традицию «чистых бесед», можно почерпнуть некоторые сведения об их порядке и символике. Беседы проходили в виде диспутов между «хозяином» и «гостем», развивавших заранее условленную тему, причем по ходу дискуссии ее участники могли меняться ролями. Изложение «хозяином» своей позиции и возражение «гостя» называлось «очередью» (фань); число последних зависело от темперамента спорщиков. В «Новом изложении рассказов, в свете ходящих» с особым удовольствием смакуются случаи, когда «славные мужи», забыв про еду и сон, дни и ночи напролет проводили за беседой. Те из их высказываний, которые дошли до нас, не содержат и намека на то, что ссылка на древний авторитет или каноны может заменить собою аргумент в дискуссии.
Непременным атрибутом участника «чистых бесед» стала подвешенная к поясу метелка из хвоста одного редкого вида лося, служившая своеобразным символом их незапятнанности «миром пыли и грязи» и одновременно полемического мастерства. Происхождение этого обычая, возникшего, несомненно, благодаря любви аристократии ко всему изысканному и редкостному, не совсем ясно. Вероятно, здесь не обошлось без влияния буддизма, в частности популярнейшего среди аристократов образа святого Вималакирти. По крайней мере на Севере его изображали в костюме южного ши и с метелкой-опахалом в руке [Фудзиэда, 1964, с. 287—303]. Хорошо известно, что такая метелка всегда была важной принадлежностью буддийского монаха в Китае. Между тем в сословном обществе Южных династий она оставалась атрибутом исключительно аристократии.
