Шли годы. Они катились так же быстро, как колеса поезда. На станции сменялись сторожа, кассиры, контролеры. Когда случалось служащему сдавать дела своему преемнику, он вместе с бумагами и счетами как бы передавал ему и Бирджу, говоря:
Вот только с этим человеком стоит иметь дело на станции. Это Бирджу. Для него поезд что-то вроде священного храма, а мы, сторожа, его служители. Утром и вечером, не пропустив ни одного дня, этот человек приносит кувшин молока с толстым слоем сливок и тарелку леденцов. Это его подношение нам, служителям железнодорожного храма.
Годы бежали за годами. Бирджу скоро должно было стукнуть пятьдесят. У него было пятеро детей. В бороде его уже поблескивали серебристые нити. Тхакри совсем одряхлела, у нее выпали все зубы, губы ввалились, а длинный, крючковатый нос почти упирался в подбородок, когда она принималась ворчать и ругаться.
Базар у станции все разрастался. Открылись новые кондитерские лавки. Баркат и Бирджу, зачинатели торговли сластями, не могли выдержать конкуренции: новые торговцы делали более яркие обертки, красили леденцы в более привлекательные цвета да еще сверх того выставляли товар в лотках под стеклом. Состязаться с ними было трудно. Теперь жалкая лавчонка едва кормила впроголодь семьи трех владельцев.
Бирджу по-прежнему ничто не привлекало в жизни, ничто не волновало, кроме поезда. Вот поезд плавно подходит к платформе, останавливается, лязгнув буферами, выбрасывает кучку пассажиров, глотает новых и отправляется, пыхтя и свистя.
Поезд приходил утром и вечером, словно, им управляла какая-то могущественная сила
природы, какой-то необъяснимый, раз и навсегда установленный ритм жизни. Утром поезд кричал: «Вставайте! Я иду!» А вечером, когда служитель храма принимался бить в гонг, паровоз грустно гудел: «Спокойной ночи, пора отдыхать!»