Тридцать лет действия «чистых суждений» не пропали даром: в полосу смут ши вступили вполне сформировавшимся слоем, носившим звание миньван  (надежда народа). Присущее ему сознание своей общности, собственного достоинства и, наконец, избранности звучит в мотиве дружбы, столь ярко запечатленном в новой лирике, множестве эпизодов из жизни «славных мужей» и даже изобразительном искусстве той эпохи. Сподвижник Цао Цао Кун Жун выражал, хотя и в крайней форме, характерное умонастроение тех лет, когда доказывал, что некий человек, убивший в дороге своего спутника, чтобы накормить брата, не сделал ничего дурного, поскольку, во-первых, он выполнял свой родственный долг, а, во-вторых, спутник не был его другом и, следовательно, убить его значило убить всего лишь «говорящую птицу или зверя» [Ма Цун, б. г., с. 60]. Одновременно, с тех пор как в 184 г. опальные поборники «чистоты» получили прощение, наблюдается тесное сотрудничество между главами военных союзов и «славными мужами», которые оказались практически единственной силой, способной консолидировать разрозненные военные клики. Более других стремился заручиться поддержкой деятелей «чистых суждений» Цао Цао, назначавший их на ключевые посты в гражданском управлении. Так прежде оппозиционный и провинциальный институт получил государственную санкцию. Тот факт, что инициатива учреждения порядка «девяти категорий» принадлежала сановнику Чэнь Цюню, выходцу из клана, давшего немало «славных мужей», лишний раз подтверждает очевидную истину: в новых условиях жизнеспособная политическая система могла быть создана только на базе «деревенских суждений».

На Юге «чистые суждения» не встретили поддержки. Сунь Цюань и его окружение милостиво обходились с ши, бежавшими от смуты на Юг, но последние оставались нахлебниками в домах местных магнатов; в них ценили ученых, но не признавали политических деятелей. Еще в 205 г., когда молодой ученый

Шэнь Ю задумал насадить в ставке Сунь Цюаня нравы критики с позиций «чистоты», властитель Юга попросту убил его [Эршиу ши, т. 2, с. 1033]. Квазиобщинные институты не имели на Юге ни базы, ни среды для существования в условиях, когда общинный уклад горных сообществ открыто противостоял сильным домам Цзяннани. В то самое время, когда на Севере династия апеллировала к «надежде народа», правители У высылали карательные экспедиции против «народных вождей».

На Севере действие системы «деревенских категорий» за полстолетия радикально изменило облик господствующего класса. Из числа влиятельных кланов, наследственно закрепивших за собой высшую вторую категорию из присуждаемых «деревенскими суждениями», сложилась новая аристократия, не чиновная, но, скорее, «провинциальная» по своему   характеру. Ее привилегии узаконил эдикт 280 г., даровавший освобождение от налогов и право держать зависимых людей «царствующему дому, гостям государства, потомкам прежних мудрецов, сыновьям и внукам ши» [Эршиу ши, т. 2, с. 1154]. Наметившийся еще на рубеже столетия разрыв между провинциальными и огосударствленными «чистыми суждениями» завершился к тому времени полной эмансипацией последних от своей базы. Теперь создаваемое ими общее мнение стало орудием в руках узкого круга семей, обеспечивших себе высшие посты в администрации. Соответственно изменился смысл личных оценок. Ушли в прошлое времена боевых лозунгов конца правления Хань и споры о критериях определения способностей в период Вэй: новой знати было чуждо первое и не нужно второе. Она нашла свою точную, хотя и довольно своеобразную мерку человеческих достоинств. Практика личных оценок выродилась в чистую риторику, в искусство составления афористических «прозвищ», как правило не имевших никакого отношения ни к деловым, ни к нравственным качествам оцениваемой личности. Чаще всего здесь фигурировали цветистые образы вроде «безбрежного океана», «могучей сосны», «белого журавля в небе», «ослепительной горы из яшмы» и т. д.