Сходные процессы происходили в IV в. и на территории расселения другой ветви сяньбийцев — табгачей. Археологические данные позволяют установить, что к моменту создания на севере Шаньси государства Дай первоначальный облик культуры табгачей значительно трансформировался под воздействием, с одной стороны, древних китайцев, с другой — сюнну. В погребениях близ Цзинина на границе между Внутренней Монголией и провинцией Шаньси, датируемых III в., мы обнаруживаем многочисленные китайские вещи (зеркала, монеты, керамика), а также ажурные бронзовые бляхи сюннуского стиля [Су Бай, 1977 (I), с. 51].
Вместе с тем дошедшие до нас письменные свидетельства показывают, что табгачская верхушка очень ревниво относилась к сохранению своих культурных традиций и всячески стремилась воспрепятствовать распространению китайского влияния, отношение к которому в этот период было резко отрицательным. В середине III в. сын одного из табгачских ханов, Шамохань, был отправлен в Лоян, где прожил вплоть до воцарения Цзинь, а затем вернулся в родные места. Его поведение и внешний вид вызвали недоумение у старейшин. «Манеры и одежда наследника—совсем как у южных ся (древних китайцев.— Авт.)… Если он будет восприемником государства, то несомненно изменит прежние обычаи нашего народа». Когда это мнение дошло До хана, тот ответил: «Этого допустить нельзя!» —и велел казнить Шамоханя [Эршиу ши, т. 3, с. 1903].
Показательна в этом отношении и история сяньбийца Хэ Диганя, направленного Тоба Гуем к Яо Чану, правителю Поздней Цинь, в качестве посла. За время пребывания в Чанъане Днгань овладел древнекитайским языком, основательно изучил «Лунь-юй» и «Шаншу», своим поведением и образом жизни стал напоминать типичного конфуцианца. Когда через несколько лет Дигань вернулся домой, Тоба Гуй обнаружил, что тот напоминает цянов (фактически древних китайцев, потому что в конце IV в. цяны района Чанъаня были уже почти полностью китаизированы). Разгневанный Тоба Гуй казнил Диганя [Эршиу ши, т. 3, с. 1969].
Хотя многие табгачи в этот период хорошо знали древнекитайский язык, в армии и при дворе в употреблении был только сяньбийский. Китайцы, стремившиеся получить доступ к чиновничьим постам в государстве Вэй, могли рассчитывать на успех только в том случае, если умели говорить по-сяньбийски. Одним из должностных лиц при Тоба Гуе стал, например, китаец Чао И; он был назначен на должность потому, что «в совершенстве владел языком северян» (сяньбийцев) [Эршиу ши, т. 3, с. 2095]. Симптоматично, что среди китайцев, сделавших карьеру при дворе Вэй, распространился обычай давать детям сяньбийские имена. Например, у Се Бяня, уроженца Сычуани, было два внука, старшего из которых звали Чугуба, а младшего — Челуба; эти имена были «пожалованы» им табгачским правителем [Эршиу ши, т. 3, с. 1995].
Политическая ситуация, сложившаяся в начальный период правления Тоба — Вэй, способствовала тому, что сяньбийский язык и сяньбийская культура приобретают в глазах состоятельных китайцев престижное значение. В противовес постепенной китаизации сяньби в это время происходит процесс сяньбизании высших слоев древнекитайского населения.
