Усмирение Наньчжуна имело для Шу огромное политическое и экономическое значение. Но достигнуто оно было иными средствами, нежели подавление горных юэ в У. И сам Чжугэ Лян и его преемники последовательно привлекали на свою сторону местных вождей, предоставляя им возможность управлять своими соплеменниками традиционными методами. Показателен факт смещения с должности генерал-губернатора Наньчжуна некоего Чжан И, который намеревался «ввести там строгие законы и был непримирим к чуждым обычаям» [Хуаян гочжи, 1936, т. 1, разд. 4, с. 56]. Деятельность другого крупного чиновника в Наньчжуне, Хо И, была, напротив, отмечена тем, что он «терпимо относился к чужим обычаям» [Хуаян гочжи, 1936, т. 1, разд. 4, с. 6а].
Все это имело немаловажные последствия для древнекитайского населения Наньчжуна. Не составляя здесь большинства и будучи фактически оторванными от основного этнического массива, древние китайцы, обосновавшиеся в этих районах в ханьское время, оказались под сильным влиянием «юго-западных варваров». Процесс их аккультурации усилился в последующие столетия, когда в V—VI вв. связи этого региона с основной территорией Южных династий становятся все более эфемерными.
В 140 г. в округах Цанкэ, Юэси, Ичжоу и Юнчан насчитывалось более 420 тыс. дворов древнекитайского населения; в 464 г. эта цифра сократилась до 10 253 [Эршиу ши, т. 2, с. 1538]. Несомненно, что одной из главных причин столь резкого сокращения численности древних китайцев в этом регионе было растворение их в местной иноэтнической среде.
Когда в 648 г. танский полководец Лян Цзянь-фан пришел с войсками на территорию Юньнани, он обнаружил, что в районе оз. Эрхай местное население живет группами (от 200 до 600 дворов), принадлежащими к нескольким десяткам фамилий. Он не нашел там «крупных вождей», но фамилии Ян, Ли, Чжао и Дун считались наиболее известными. Самое любопытное было то, что жители этих мест, «обитавшие в горах и вдоль рек и не подчинявшиеся друг другу, утверждали, что их предки были людьми Хань». Они жили оседло в деревнях и небольших городах, были вооружены луками, стрелами и алебардами и говорили на языке, который «хотя и был не совсем правильным, но в основном не отличался от китайского». Местные жители знали письменность и календарь, но год у них начинался в 12-м месяце. На своих полях они возделывали рис, пшеницу, просо и бобы, что «также совпадало с китайскими культурами». Позднее Фань Чо отмечал, что население этого района, которое он называл «белые мань» (47), «хоронит на третий день после смерти и устраивает могилы на ханьский манер»; «произношение у белых маней самое правильное из всех местных говоров, но вещи они называют не так, как люди Хань, и тоны v них искаженные и более грубые» (цит. по: [Фан Го-юй, 1957,"с. 3]).
Весьма вероятно, что довольно значительное по численности древнекитайское население этого района, ассимилированное на протяжении первых веков нашей эры местными тибето-бирманскими народами, явилось одним из компонентов формирования в 1 тысячелетии н. э. этнической общности бай. Хотя вопрос о происхождении этой народности, этногенез которой в основном завершился в IX—X вв., продолжает оставаться предметом дискуссии [Юньнань байцзу, 1957], участие в формировании бай древнекитайского компонента признается практически всеми специалистами. Существует даже мнение что народность бай представляет собой потомков древнекитайского населения Юньнани [Юньнань байцзу, 1957, с. 134—135].
