Закономерным следствием подобной политической ситуации было возвращение к порядкам, существовавшим в первый период господства сяньбийцев на Среднекитайской равнине.
О запрете Вэнь-ди говорить при дворе и в армии по-сяньбийски теперь и не вспоминали. Уже Гао Хуань, обращаясь к своим воинам, пользовался только сяньбийским языком, а его жена «ни разу в жизни не сказала ни слова по-китайски» [Эршиу ши, т. 4, с. 2788]. Чиновники-китайцы начинали понимать, что их карьера в значительной мере будет зависеть от того, знают ли они сяньбийский язык, и всерьез принялись за его изучение. Знание сяньбийского языка вновь становится одним из критериев лояльности китайцев по отношению к правящей верхушке, и в источниках неоднократно встречаются прямые указания на этот счет [Эршиу ши, т. 3, с. 2300 и др.].
По свидетельству Янь Чжи-туя, в его время считалось, что образованный человек должен разбираться в астрономии, рисовать, уметь играть в шахматы и разговаривать по-сяньбийски. Один из знакомых Янь Чжи-туя говорил ему, что считает необходимым научить своего семнадцатилетнего сына играть на пипе и изъясняться по-сяньбийски, так как это откроет ему доступ в общество власть имущих. Сам Янь Чжи-туй отнюдь не грешил низкопоклонством перед сяньбийской знатью. Однако он, как полагают, знал сяньбийский язык, благодаря чему его внук, известный комментатор Янь Ши-гу, также владел этим языком [Мяо Юэ, 1963, с. 63].
Сказанное не позволяет полностью согласиться с мнением В. Эберхарда, что разделение Севера на царства Чжоу и Ци было обусловлено прежде всего тенденциями этнических процессов в среде сяньбийцев: некитаизированные рядовые соплеменники отделились от своих вождей и создали новое государство на северо-западе, тогда как табгачская знать оказалась инкорпорированной в государстве Ци, бывшем, «в сущности, китайской империей» [Eberhard, 1965, с. 85]. Сяньбийский ренессанс был характерен не только для Чжоу, но и для Ци.
Как в Чжоу, так и в Ци вновь входят в моду отмененные в конце V в. сяньбийские фамилии и имена, причем их начинают принимать и китайцы. Так, правитель Чжоу даровал Ли Би, китайцу из Ляодуна, фамилию Тухэ; Чжао Гуй получил фамилию Ифо; Лю Лян — Хоумочэнь; Янь Цин — Дае и т. д. и т. п. [Мяо Юэ, 1963, с. 64]. Комментируя текст стелы VI в., в котором упоминается некто по имени Тудучжэнь, ученый XII в. Чжао Мин-чэн писал: «Вэйскому Вэнь-ди не нравились варварские фамилии, и он изменил их, но при династии Поздняя Чжоу во всем произошел возврат к прошлому, и поэтому нет ничего удивительного в том, что тогдашние чиновники носили варварские имена» [Мяо Юэ, 1963, с. 65].
В VI в. сяньбийцы вновь начали заплетать косы [Эршиу ши, т. 3, с. 2216]. Возрождались прежние сяньбийские привычки, связанные с манерой запахивания наплечной одежды и повседневным ношением сапог (подробнее см. ниже, с. 151).
Длительный процесс этнокультурного взаимодействия древних китайцев и сяньбийцев в конечном счете завершился ассимиляцией последних. В источниках VII—VIII вв. упоминания о сяньби становятся все более редкими. Однако, исчезнув с исторической арены, сяньбийцы не только вошли в число физических предков китайцев позднейшего времени, но и способствовали трансформации древнекитайской культуры. Многие черты духовной и материальной культуры эпохи Тан сложились под непосредственным воздействием северных народов, среди которых наибольшую роль суждено было сыграть сяньбийцам.
