Проповедь буддийских идей активно способствовала расшатыванию сложившегося к этому времени представления о превосходстве жителей Срединного государства над их соседями, в частности, в силу того, что буддисты — сначала выходцы из Западного края, а затем и непосредственно из Индии — принесли с собой непривычные материальные атрибуты новой религии и связанные с ними обычаи и привычки. Не случайно поэтому среди доводов pro и contra буддизма важное место занимал именно вопрос о том, что связанные с буддизмом обычаи и нормы поведения резко противоречили древнекитайской традиции.
В третьей четверти V в. Гу Хуань выступил со своим произведением «Исялунь» («О варварах и хуася»), в котором специально останавливался на этой проблеме. Гу Хуань не видел существенных расхождений в догматике буддизма и даосизма; основное препятствие для распространения буддизма в Китае составляли, по его мнению, лишь различия в обычаях, объяснявшиеся исконной противоположностью древних китайцев (хуа-ся, чжуся, чжунея) и «варваров». «Хотя лодки и повозки сходны в своем применении для дальних путешествий,—утверждал Гу Хуань,—но первые предназначены для рек, а вторые —для суши. Учения буддизма и даосизма едины в постижении и преображении, но одно из них подходит для варваров, другое для хуася… Носить строгий костюм и пояс чиновника — это внешность чжухуа; иметь стриженые волосы и несшитые одежды — это облик варваров. Сидеть, поджав ноги, и стоять, склонившись в поклоне,— это вежливость людей Срединных земель; выставлять вперед ноги, подобно лисам и собакам,— это приличия захолустных окраин. Класть покойника во внутренний гроб и хоронить его во внешнем — это установления чжунея; сжигать труп на огне и пускать его по воле волн — это обычай западных варваров. Сохранять в неприкосновенности свою внешность и тело — это принцип творящих добро; разрушать свой облик и менять свои врожденные свойства — это учение погрязших во зле» [Эршиу ши, т. 2, с. 1751].
Появление этого сочинения Гу Хуаня вызвало многочисленные отклики. С опровержением его главного тезиса выступили Се Чжэнь-чжи, Чжу Чжао-чжи и другие деятели того времени. Юань Цань, в частности, не был согласен с Гу Хуанем потому, что тот неточно охарактеризовал некоторые обычаи, распространенные в Индии, и не обратил внимания на изменчивость обычаев и нравов: проповедники буддизма изменили образ жизни своих последователей в древнем Китае, но и сами исконно буддийские обычаи также по мере этого изменились [Эршиу ши, т. 2, с. 1751].
В своем ответе Юань Цаню Гу Хуань замечает, что неточности его характеристики варварских обычаев не меняют существа дела: «Сидеть ли с согнутой в колене левой ногой или опустить вниз правую ногу — и то и другое означает выставлять ноги вперед. В древности такая поза была запрещена Чжоу-гуном, а позднее от нее предостерегал Конфуций». Что же касается изменчивости обычаев, то Гу Хуаню нет дела до того, изменились ли нравы «варваров»; беда в том, что его соотечественники теперь «бездумно следуют варварским обычаям — ходят с непокрытой головой и сидят с краю, выставив вперед ноги» [Эршиу ши, т. 2, с. 1751].
Внешний вид бритоголового и босого буддийского проповедника, одеждой которому служил обернутый вокруг тела кусок коричневой ткани, вероятно, импонировал эстетствующим аристократам, видевшим в необычности облика и манер лучшее доказательство незаурядности и исключительности. Но ведь в III—VI вв. буддизм отнюдь не был достоянием лишь аристократических верхов общества!
Напомним, что показаться на людях без головного убора означало в ханьское время публично признаться в совершении преступления, а бритье головы было позорным наказанием, которому подвергались осужденные на каторгу. Облик буддийского монаха с бритой непокрытой головой ассоциировался с идеей преступности и не мог не шокировать тех, кто был воспитан на традициях ханьского этнического автостереотипа.
Но Юань Цань был, несомненно, прав: оказывая влияние на традиционные обычаи древних китайцев, облик и манера поведения буддистов, в свою очередь, существенно изменились с течением времени под воздействием среды. Косвенным свидетельством этому служит эволюция буддийской иконографии III—VI вв.
