После вечерней молитвы все взрослые жители небольшой деревушки над океаном собрались возле фале рабочего кокосовой плантации Ловеа. У его жены начались схватки. Еще до захода солнца Ловса послал своего старшего сына в Апиа за акушеркой. Но помошь все не приходила. Как выяснилось позже, прошедший перед вечером сильный ливень подмыл корни могучих деревьев, и они рухнули на узкую горную дорогу. Санитарная машина уткнулась в завал, и, как шофер ни старался с помощью молоденькой санитарки сдвинуть тяжелые стволы с пути, попытки ни к чему не привели. Акушерка перекинула сумку с красным крестом через шею и отправилась пешком. Шофер повернул обратно.

А женщина тем временем лежала в пустом фале на циновках, разметав руки, и тихо стонала. Потом она конвульсивно вздрагивала и начинала неистово надрывно кричать.

Глаза ее были приоткрыты, и в них отражался язычок пламени старенькой керосиновой коптилки. От этого света и распростертая на спине женщина и полутемный фале с густыми тенями под соломенным навесом походили на что-то неземное, нереальное. И только надрывный крик изменившегося, но все же знакомого голоса будоражил Ловеа, вызывал в нем чувство жалости и отчаяния.

Женская половина айги (семьи) все плотнее обступала фале, подталкивали вперед пожилых женщин. Но те, видимо, не решались приступить к делу, побаиваясь приезда акушерки, которая чего доброго может их отругать… Они помнили случай с шестнадцатилетней Малиа. Ее обмывали водой из источника, занесли грязь, началось заражение, и молодая мать умерла.

К толпе крестьянок подошел верховный вождь. Он совершал свой обычный обход деревни и, заметив толпу, не оставил ее без внимания. Матаи прислушался к стонам женщины и сказал:

— Боль воздается за грехи. Все болеют: и зверь, и дерево, и человек. Даже рыба болеет. Я видел рыбу с одним глазом. Ей тоже, наверно, было больно, когда она его потеряла. — Все молчали, прислушиваясь не то к увещеваниям вождя, не то к стонам роженицы.

Женщина снова вскрикнула.

Может быть, припарки какие поставить ей на

живот? — неуверенно спросил вождь сутулого парня,

стоявшего поближе.

- Не мужское это дело, — раздался уклончивый ответ.

Вождь, видимо, поняв неуместность своего присутствия, отошел от женщин и прислонился к стволу хлебного дерева, сложив руки на могучей груди. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к приглушенному жужжанию женских голосов.

— Может быть, позвать знахаря?

— И правда…

—Что ты!

Вождь не дослушал, шагнул из темноты и решил за всех:

— Зовите. Пусть спасает ребенка и жену Ловеа. Врача ждать не будем.

Ночь будто расступилась. Женщины бросились врассыпную. Знахарь, он же прорицатель и оракул, медленно спускался по узкой горной тропинке, держа перед собой плошку с кокосовым маслом, в которой плавал горящий фитилек. Стоящим возле фале роженицы казалось, что знахарь спускается на невидимых крыльях с неба. Знахаря побаивались, веря, что он может не только врачевать, но и насылать на людей порчу. Поэтому тот, кто его приглашал, готов был отдать все, что было в семье, лишь бы ублажить этого полубога.

Подойдя к фале, знахарь попросил всех отойти и не мешать ему «работать». Поклонившись роженице, он тонким высоким голосом провыл обычное приветствие: «Талофа лова!» Потом, повернувшись на одной ноге вокруг собственной оси и вытаращив глаза, стал нараспев читать заклинания:

Пусть твой дом, о жена уважаемого Ловеа, будет лучше устлан циновками из пандануса, чем ложью.

Эгоизм — пожизненная тюрьма человека, который однажды попал в нее…

Птица теряет дар полета в клетке, разум человека гаснет в неволе…

Нельзя уважать сосуд калабаши, если он полон одним ветром…

Пусть богатство обнесет твой фале, о жена уважаемого Ловеа, неприступной стеной власти.

Из фале раздался надрывный крик женщины. Он разрезал ночную мглу и, казалось, эхом отдался в горах. Знахарь опустился на колени и почти на четвереньках пополз к входным ступенькам.

Но в это время на дороге послышались возгласы радости сразу нескольких женщин:

— Пришла, пришла!

Среди тех, кто стоял вместе с вождем возле хлебного дерева и следил за действиями знахаря, наступило легкое замешательство: у постели роженицы должны были неизбежно столкнуться знахарь и акушерка.

Но к счастью, все разрешилось благополучно. Акушерка сделала вид, что не заметила присутствия посторонних людей. Ее команды были четки и властны: принести горячей воды, собрать побольше керосиновых ламп в фале, где лежала роженица, расстелить чистые маты, приготовить полотенца. Акушерка могла, конечно, сразу же отчитать тех, кто привел в деревню знахаря, могла напуститься и на этого оракула. Но благоразумие одержало верх. Она знала: если самоанца отругать даже на людях за любой проступок или неправильное действие, он непременно извинится. Но если сказать островитянину, что он утратил уважение друзей, односельчан, знакомых, самоанец может потерять над собой контроль и нанести обидчику смертельный улар. Знахари, жрецы, прорицатели на Самоа уже почти не пользуются уважением на архипелаге. Только самые исключительные случаи вынуждают островитян обращаться к ним за помощью.

«Пусть уйдет из деревни сам», — подумала акушерка, бросая взгляд на притаившегося в ночной мгле шамана, и пошла теперь уже в ярко освещенный фале принимать новорожденного.